Перейти к тексту

Петербургский врач 10 - Михаил Воронцов

Михаил Воронцов

Петербургский врач 10

Глава 1

Уходить с палубы я не стал. Так будет еще хуже.

Он поднялся по трапу не спеша, держась за поручень. Матрос с семечками выпрямился и снял шапку. Капитан вышел из-под мостика навстречу, и они о чем-то коротко поговорили. Тот показал головой в мою сторону. Мельгунов повернулся.

Вблизи он оказался таким, каким его описывала Аня, только старше. Лицо сухое, желтоватое, с глубокими складками от носа к углам рта. Волосы седые, гладко зачесаны назад. И глаза, о которых она говорила: светлые, почти без цвета, как вода в стакане. Они посмотрели на меня, и я подумал, что вот сейчас все и решится.

— Вы от Михаила Борисовича? — спросил он.

— Да. Соколов, Алексей Иванович.

— Мельгунов, Аркадий Степанович. Пароход мой, груз ваш, командует капитан. Каюту вам дали?

— Дали.

— Хорошо. Обедаем в шесть, у капитана.

Он еще раз оглядел меня, сверху донизу, без всякого выражения, и пошел к мостику. Капитан пошел за ним. Про Дорна он не спросил ни слова: видимо, в курсе, что он лежит, и его это устраивало.

Все. Не узнал. Или узнал и ничего не сказал, что было куда хуже. Но об этом я старался не думать.

Отошли в четыре, как и было сказано. Машина застучала под палубой, причал с пакгаузами поплыл назад, и «Северный берег» вышел в Морской канал, между дамбами, мимо вех. Впереди был Кронштадт, серый, низкий, с трубами и мачтами, а за ним залив. По воде шел лед. Не сплошной, а отдельные поля, грязные, ноздреватые, и пароход раздвигал их носом, и они скрежетали по бортам, а потом отставали и оставались за кормой.

Я стоял и смотрел на лед, потому что делать все равно было нечего, и думал.

Вблизи он меня скорее всего не видел. В суде его не было, это точно. Что он видел меня издалека, я допускал. Так и должно произойти. Но издалека я был человеком в пальто и в шляпе, а теперь я человек в пальто, в шляпе, в бороде и с усами. Аня сделала новую внешность хорошо. Семён сказал, что я похож на приказчика с Апраксина, а Семён в таких вещах разбирается. Значит, шансы есть.

А если он все-таки узнает?

Тут все было просто. Команда двенадцать человек. Все они, судя по тому, как матрос снял шапку, свои. Что Мельгунов скажет, то они и сделают. На пароходе, как известно, за бортом много воды. Упал ночью пьяный конторщик за борт. Кто видел? Никто не видел. Бывает! Записали в судовой журнал и пошли дальше.

Оружие у меня с собой было: браунинг, в нем семь патронов, две запасные обоймы в саквояже и нож Стрижака в кармане. Кое-что. Но на пароходе в случае подозрений никто не станет выходить со мной на дуэль. Выстрелят в спину. Или ударят чем-нибудь тяжелым по башке. Весело, однако.

Можно было прикинуться больным. Простуда, кашель, хриплый голос, три дня в каюте, и на палубу выходить только к обеду или вообще не выходить. Но больной, который заперся в каюте, вызывает вопросы. И потом, лежать в каюте четверо суток, не зная, что делается за дверью, еще хуже. Нет. Оставим это на крайний случай.

Кронштадт прошли слева. Дальше лед стал реже, вода потемнела, и пароход начал переваливаться с борта на борт, медленно и широко. Ветер был в лицо. Я постоял еще немного и спустился в каюту.

Все было на месте. Браунинг в кармане, обоймы на дне саквояжа, под бельем. Рядом с ними в тряпке лежала ракетница, которую вечером принес от Беседина рассыльный. Я развернул тряпку и посмотрел на нее еще раз. Здоровая дура, тяжелая, с коротким широким стволом и с курком, как у старинного пистолета. Заряжается одним патроном, толстым, как палец. Ствол для этого отжимается вперед и уходит в сторону. Три патрона к ней лежали тут же, в бумаге. Я завернул все обратно и запихал под белье поглубже.

…Обедали втроем: капитан, Мельгунов и я. Каюта у капитана была немногим больше моей, только с диваном и со столом, привинченным к полу. Повар принес суп, потом мясо с картошкой, все горячее и вполне сносное. Капитан говорил мало и с акцентом. Мельгунов ел быстро, не глядя в тарелку, и после мяса достал из шкафчика бутылку.

— Виски. Шотландское, из Стокгольма вожу. Водка на море плохо идет, а это в самый раз. Будете?

— Спасибо, я не пью.

— Совсем?

— Совсем.

— Ну, — сказал он, — ваше дело.

Он налил себе полстакана, выпил в два глотка, налил еще. Капитан от виски тоже отказался. Мельгунов стал говорить о фрахтах, о ценах на уголь в Ревеле и о том, что портовые в Гельсингфорсе берут теперь вдвое против прошлого года. Всех их, по его мнению, надо вешать. Он говорил и пил, и после третьего стакана лицо у него не изменилось, только глаза стали еще светлее.

Я ждал, когда он спросит, кто я и откуда. Он не спросил. Он говорил про свое, а на меня смотрел, как на пустой стул.