Григорий Ясинский, Иннокентий Белов
Оружейникъ. 1794
Глава 1
Велизарий
Секундант откинул крышку деревянного футляра, в котором на зелёном сукне лежала пара пистолетов. Взяв один за ствол, он протянул его мне рукоятью вперёд.
— Условия прежние, господа. По команде начинаете движение. Можете идти до барьера или стрелять с места. Переступать отметку запрещено. Всё понятно?
Я кивнул, проверяя, удобно ли лёг пистолет в руку. Напротив, возле своей отметки, стоял человек, которому очень хотелось меня убить. Он смотрел исподлобья, не обращая внимания на секунданта, то и дело шевелил губами. Надеюсь, молился, хотя, зная, из-за чего мы здесь оказались, скорее ругался.
Нам в последний раз предложили примириться. Противник дёрнул головой, шумно фыркнул, после чего секундант повернулся ко мне.
— Нет, — сказал я.
Он отошёл, оставляя нас друг против друга.
— Сходитесь!
Я двинулся вперёд, стараясь не поскользнуться. Человек напротив остался на месте. Сделав третий шаг, я поднял руку и увидел направленный мне в грудь ствол.
Раздались выстрелы.
Некоторое время назад….
На стене отцовского кабинета висела картина. Старый полководец в лохмотьях сидел у колонны, протягивая руку за милостыней, а женщина кладет ему монеты. За её спиной замер солдат, только что узнавший своего бывшего командира. После недели с отцовскими книгами я начинал его понимать.
По обе стороны от картины светлели прямоугольники на выцветших обоях. Остальные полотна уже продали, и я не знал, чем провинился Велизарий, что его оставили нам. Возможно, покупателям не нравились нищие. Мне тоже не нравились, особенно когда возникала опасность оказаться одним из них.
Неделю назад я очнулся здесь, в Петербурге, в теле двадцатилетнего Романа Резникова. Первые дни почти ничего не понимал: меня трясло, бросало в жар, над кроватью появлялись незнакомые лица. Когда я стал различать их и слышать, о чём говорят люди, то решил, что горячка ещё не прошла. Слишком уж многое не походило на жизнь, которую я помнил.
Но жар понемногу спал, а люди остались. Как сам дом, непривычная одежда и молодой человек в зеркале, лицо которого совсем не походило на мое прежнее. Худощавый, сероглазый, с тёмно-русыми волосами. Вид вполне приличный, если не считать усталости после болезни. Я бы спокойно прошёл мимо такого на улице, но теперь приходилось встречаться с ним каждое утро.
С разговорами было сложнее, к старой речи я понемногу привыкал, но французского не знал, хотя прежний Роман, как выяснилось, владел им свободно. Пока всё это списывали на горячку, поэтому я не спешил никого разубеждать. Все приходилось узнавать, слушая разговоры и делая вид, что лишь уточняю давно знакомые вещи. Главное было не спросить завтра то же самое.
Вместе с новым именем мне достались петербургский дом, оружейная мануфактура и долги. Про дом и мануфактуру я узнал сразу, с долгами меня знакомили понемногу. Первые два дня я ещё искал недостающую книгу, уж очень хотелось верить, что часть платежей записали где-нибудь отдельно. Перерыл стол, шкафы, добрался до старых писем. Бумаги находились в изобилии, но почти каждая сообщала, что кому-нибудь опять должны.
Широкая арка под домом вела в мощёный двор. С одной стороны стояли хозяйственный флигель и бывшие комнаты прислуги, с другой — кладовые и каретный сарай. В глубине, отдельно от жилых построек, помещался кирпичный корпус мануфактуры с высокими окнами, закопчённой трубой и тяжёлыми дверями. За ними были горны, верстаки и станки, ради которых отец годами занимал деньги.
Из семьи здесь жили мать, старший брат Фёдор и я. После похорон мать почти не выходила из своих комнат, мне было неловко тревожить её расспросами. Фёдор уходил, возвращался, снова исчезал и редко задерживался настолько, чтобы можно было толком обсудить наши дела.
Из мастеров остался Архип Иванович, глухонемой оружейник, работавший в небольшой мастерской через двор. Он заканчивал старые штучные заказы и пока никуда не собирался, хотя платить ему было почти нечем. Другие ушли раньше, устав ждать жалованья, поэтому я не находил причин их осуждать.
Я перелистнул несколько страниц, посмотрел на письма поставщиков и отодвинул книгу. На столе, возле связки векселей, лежал дорожный пистолет отца, дорогой двуствольник с ореховой рукоятью, серебряным прибором и парой кремнёвых замков. За него, вероятно, можно было получить хорошие деньги, но расставаться с ним я не хотел.
Утром я снял замки, вычистил накопившийся нагар, привёл в порядок затравочные каналы и переставил кремни. Ничего серьёзного с оружием не случилось, его просто не чистили как следует, а потом, полагаю, удивлялись осечкам. Подогнаны детали были хорошо, пружины сохранили силу, на металле почти не осталось ржавчины.