Тарасов Максим
Дворянская грамота Книга первая
Глава 01. Пепел под сапогами
Казань, октябрь 1552 года
Дым над городом стоял такой плотной серой стеной, будто сама преисподняя, устав ждать грешников, решила выйти им навстречу и расположилась прямо здесь, на волжском берегу. Ветер, вместо того чтобы гнать эту гарь прочь, для разнообразия задувал на восток — упрямо и зло — и не давал воздуху очиститься от копоти и того ни на что не похожего запаха палёного мяса, который потом ещё долго снится бывалому ратнику по ночам, когда, казалось бы, все молебны отслужены и грехи отмолены.
Фёдор Андреевич Ржевский стоял на гребне разбитого земляного вала: ноги широко расставлены, тяжёлые сапоги по щиколотку в грязи — и смотрел на то, что осталось от третьей столицы ханства. Смотреть было особо не на что: столица как столица, только сильно подгоревшая и порядком раскуроченная. Это нанятые московским государем немецкие розмыслы с помощью доброй сотни бочек зелья устроили огненный ад для защитников города.
Казань пала, и дело было сделано, оставалось только это осознать, а с этим у Фёдора выходило туго — память о минувшем дне сохранилась обрывками, будто кто-то в спешке, не глядя, рвал добротное полотно на неровные лоскуты, второпях сшивая из них лоскутное одеяло. Образы мелькали перед глазами: грохот подкопов, от которого земля вздымалась под ногами так, что лязгали зубы, сменял утробный рёв осадных пищалей — голос, который, однажды услышав, не спутаешь ни с чем. Вспоминался и пролом у Арской башни, где Фёдор вместе со стрелецкими сотнями пошёл на приступ, когда сорок бочек пороха, заботливо заложенных немецкими мастерами, разом снесли часть стены. Стоит отдать должное — немцы своё жалованье отработали честно и брешь получилась саженей на двадцать: камень, расщеплённые брёвна, тела вперемешку, — а за ней открылось нутро вражеской твердыни, будто вспоротое брюхо огромного зверя.
Брешь эту, к слову, проделали не сорок бочек пороха сами по себе, а люди — и не только немцы-розмыслы со своей старательностью да мерной саженью, но и свои, доморощенные мастера, усердно учившиеся у иноземцев. Неподалёку от Фёдора, чуть левее пролома, лихо рубился десятник Хабаров — из славного когда-то рода московских бояр. Он ловко двигался, уклоняясь от летевших в него сабельных ударов, нанося в ответ быстрые и точные уколы, которые при всей своей видимой простоте были смертельны для нападавших на него татар. Сказывалась суровая выучка и годы службы, проведённые в государевых полках. Его знатный когда-то род входил в ближний круг московского князя и даже успел породниться с княжьей семьей, но постепенно богатство и влияние сошли на нет.
Сам Фёдор в тот час на подобные тонкости внимания не обращал — не до того было. Тех немецких розмыслов, что колдовали над зарядами с точностью, для простого инженерного дела почти неправдоподобной, и вовсе числил обычными мастерами своего цеха. А ведь таких в любом ремесле сыщется по одному на сотню. Ремесло, оно тщания требует, потому у одного подкоп ложится ровно по нитке, а у другого рушится раньше срока.
За стенами, среди защитников, тоже, надо думать, попадались люди не из последних родов — из тех, кто саблю из рук с детских лет не выпускали, проведя всю жизнь в седле и участвуя в разрушительных набегах на соседние земли. В дыму и грохоте штурма смерть в тот день метила без особого разбора, не делая различий между родовитыми и простыми — все одинаково хорошо горели в занявшемся городе.
Он помнил, как бежал через эту брешь, перепрыгивая через убитых — не глядя, кто где лежит, — и ревел вместе с остальными одно-единственное слово, самое короткое и самое надёжное: «Бог». Молитва короткая, зато безотказная, которая за все походы ни разу Фёдора не подводила. Правда, не всем, кто её выкрикивал, доводилось дожить до вечера, но тут уж не молитва виновата — всякому своя чаша отмерена.
Тогда-то это и случилось — то, что после он будет вспоминать урывками, а поймёт далеко не сразу. Кто-то из немецких розмыслов, надо думать, не рассчитал заряд или фитиль оказался с изъяном, но бочонок с пороховым зельем, заложенный под соседний участок вала, полыхнул с запозданием, когда штурмующие уже валили через пролом, не ожидая такого «гостинца». Взрывная волна накрыла, сметая все на своём пути, и в следующий миг мир вокруг Фёдора смялся, будто кто-то стиснул его в горсти, земля вздыбилась под ногами, и обломок не то бревна, не то стены прошёл по касательной вдоль шлема. Фёдора отшвырнуло в сторону, оглушённого и не слышащего ничего, кроме тонкого, режущего звона в ушах.